В разговоры не мешайся и знакомств заво

Чехов Антон Павлович Человек в футляре | Российское общественное достояние

Огромные заводы выросли вокруг Керчи. Миллионы тонн чугуна, стали, проката давала ежегодно стране керченская металлургия. Мы уехали из города, успев завязать много новых чудесных знакомств, А ты не мешайся! Ему, видишь ты, разговор учителя не таким показался, как требуется. Буркин лежал внутри на сене, и его не было видно в потёмках. . Ах же, боже ж мой, Минчик! Чего же ты сердишься, ведь у нас же разговор принципиальный. возненавидел Беликова с первого же дня знакомства и терпеть его не Пускай она выходит хоть за гадюку, а я не люблю в чужие дела мешаться. Маруся и Федот: За границей не блуди, В чистоте себя блюди. В разговоры не мешайся. И знакомств не заводи! Избегай пустых морок, Избегай.

Приезжают они к нему; их принимают, и странный человек начинает им вглядываться в лица. Он обыкновенно вглядывался в лица, если соглашался быть полезным; в противном случае отсылал приходящих назад, и даже, говорят, весьма неучтиво.

Так и так, отвечает Александр Игнатьич: Пожалуйте ж, говорит, со мной в другую комнату; тут он назначил именно того из них, который до него имел надобность. Александр Игнатьич не рассказывал, что с ним было потом, но он вышел от него бледный как платок. То же самое случилось и с одной знатной дамой высшего общества: Но теперь он не занимается этим?

Один молодой корнет, цвет и надежда высшего семейства, глядя на него, усмехнулся. Он имеет дар, Василий Михайлович… Вы изволили улыбнуться на мой простодушный рассказ.

Знаю, что вы далеко упредили меня в просвещении; но я верю ему: Сам Пушкин упоминает о чем-то подобном в своих сочинениях. Не хочу вам противоречить. Вы, кажется, сказали, что он живет не. Я видел мельком и внимания не обратил. Он был растроган и тем, что видел старого друга, и тем, что удовлетворительно рассказал интереснейшую вещь. Он сидел, не спуская глаз с Василья Михайловича и потягивая из трубки; но вдруг вскочил и засуетился.

Дорогой Василий Михайлович, еще раз благодарю судьбу за то, что свела нас вместе, но мне пора. Дозволите ли мне посетить вас в вашем ученом жилище? Навещу и сам вас, когда выпадет время. Не поверите, в какой восторг вы меня привели!

Они вышли из трактира. Сергеев уже летел им навстречу и скороговоркой рапортовал Ярославу Ильичу, что Вильм Емельянович изволят проезжать. Действительно, в перспективе показалась пара лихих саврасок, впряженных в лихие пролетки. Особенно замечательна была необыкновенная пристяжная.

Ярослав Ильич сжал, словно в тисках, руку лучшего из друзей своих, приложился к шляпе и пустился встречать налетавшие дрожки. Дорогою он раза два обернулся и прощальным образом кивнул головою Ордынову. Ордынов чувствовал такую усталость, такое изнеможение во всех членах, что едва волочил ноги.

Кое-как добрался он до дому. В воротах его опять встретил дворник, прилежно наблюдавший все его прощание с Ярославом Ильичом, и еще издали сделал ему какой-то пригласительный знак.

Но молодой человек прошел мимо. В дверях квартиры он плотно столкнулся с маленькой седенькой фигуркой, выходившей, потупив очи, от Мурина.

Тихий человечек, кряхтя, охая и нашептывая что-то назидательное себе под нос, бережно пустился по лестнице. Это был хозяин дома, которого так испугался дворник. Тут только Ордынов вспомнил, что видел его в первый раз здесь же, у Мурина, когда переезжал на квартиру. Он чувствовал, что был раздражен и потрясен; он знал, что фантазия и впечатлительность его напряжены до крайности, и решил не доверять. Мало-помалу он впал в какое-то оцепенение.

В грудь его залегло какое-то тяжелое, гнетущее чувство. Сердце его ныло, как будто все изъязвленное, и вся душа была полна глухих, неиссякаемых слез.

Он опять припал на постель, которую она постлала ему, и стал снова слушать. Он слышал два дыхания: Он слышал порою шум ее платья, легкий шелест ее тихих, мягких шагов, и даже этот шелест ноги ее отдавался глухою, но мучительно-сладостною болью в его сердце.

Наконец он как будто расслушал рыдания, мятежный вздох и, наконец, опять ее молитву. Он знал, что она стоит на коленях перед образом, ломая руки в каком-то исступленном отчаянии!.

За кого она просит? Какою безвыходною страстью смущено ее сердце? Отчего оно так болит и тоскует и выливается в таких жарких и безнадежных слезах?. Он начал припоминать ее слова. Все, что она говорила ему, еще звучало в ушах его, как музыка, и сердце любовно отдавалось глухим, тяжелым ударом на каждое воспоминание, на каждое набожно повторенное ее слово… На миг мелькнуло в уме его, что он видел все это во сне.

Но в тот же миг весь состав его изныл в замирающей тоске, когда впечатление ее горячего дыхания, ее слов, ее поцелуя наклеймилось снова в его воображении. Он закрыл глаза и забылся. Где-то пробили часы; становилось поздно; падали сумерки. Ему вдруг показалось, что она опять склонилась над ним, что глядит в его глаза своими чудно-ясными глазами, влажными от сверкающих слез безмятежной, светлой радости, тихими и ясными, как бирюзовый нескончаемый купол неба в жаркий полдень.

Таким торжественным спокойствием сияло лицо ее, таким обетованием нескончаемого блаженства теплилась ее улыбка, с таким сочувствием, с таким младенческим увлечением преклонилась она на плечо его, что стон вырвался из его обессиленной груди от радости. Она хотела ему что-то сказать; она ласково что-то повторяла. Опять как будто сердце пронзающая музыка поразила слух.

Он жадно впивал в себя воздух, нагретый, назлектризованный ее близким дыханием. В тоске он простер свои руки, вздохнул, открыл глаза… Она стояла перед ним, нагнувшись к лицу его, вся бледная.

Она что-то говорила ему, об чем-то молила его, складывая и ломая свои полуобнаженные руки. Он обвил ее в своих объятиях, она вся трепетала на его груди… I[ править ] — Что ты?

Она тихо рыдала, потупив глаза и пряча разгоревшееся лицо у него на груди. Долго еще она не могла говорить и вся дрожала, как будто в испуге. Когда же Ордынов, в невыразимой тоске, нетерпеливо приподнял и посадил ее возле себя, то целым заревом стыда горело лицо ее, глаза ее плакали о помиловании и насильно пробивавшаяся на губе ее улыбка едва силилась подавить неудержимую силу нового ощущения. Теперь она была как будто снова чем-то испугана, недоверчиво отталкивала его рукой, едва взглядывала на него и отвечала на его ускоренные вопросы, потупив голову, боязливо и шепотом.

Может быть, он испугал тебя… Он в бреду и без памяти… Может быть, он что-нибудь говорил, что не тебе было слушать?.

Хозяйка (Достоевский)/Весь текст — Викитека

Он все молчал и только раз позвал. Я подходила, окликала его, говорила ему; мне стало страшно; он не просыпался и не слышал. Он в тяжелом недуге, подай господь ему помощи!

Тогда мне на сердце стала тоска западать, горькая тоска! Я ж все молилась, все молилась, и вот это и нашло на. Это ты вчера испугалась… — Нет, я не пугалась вчера!.

Прибереги их на черный день, когда самому, одинокому, тяжело будет и не будет с тобой никого!. Слушай, была у тебя твоя люба?

Она вдруг посмотрела на него, как будто с удивлением, что-то хотела сказать, но потом утихла и потупилась. Мало-помалу все лицо ее снова зарделось внезапно запылавшим румянцем; ярче, сквозь забытые, еще не остывшие на ресницах слезы, блеснули глаза, и видно было, что какой-то вопрос шевелился на губах.

С стыдливым лукавством взглянула она раза два на него в потом вдруг снова потупилась. Тут она взглянула на него; но столько грусти отразилось вдруг на лице ее, такая безвыходная печаль поразила разом все черты ее, так неожиданно закипело изнутри, из сердца ее отчаяние, что непонятное, болезненное чувство сострадания к горю неведомому захватило дух Ордынова, и он с невыразимым мучением глядел на.

Ты укроти свое сердце и не люби меня так, как теперь полюбил. Тебе легче будет, сердцу станет легче и радостнее, и от лютого врага себя сбережешь, и любу-сестрицу себе наживешь. Буду к тебе приходить, коль захочешь, миловать тебя буду и стыда на себя не возьму, что спозналась с. Была же с тобою два дня, как лежал ты в злом недуге! Недаром же мы братались с тобой, недаром же я за тебя богородицу слезно молила! Горячо тебя полюблю, все, как теперь, любить буду, и за то полюблю, что душа твоя чистая, светлая, насквозь видна; за то, что как я взглянула впервой на тебя, так тотчас спознала, что ты моего дома гость, желанный гость и недаром к нам напросился; за то полюблю, что, когда глядишь, твои глаза любят и про сердце твое говорят, и когда скажут что, так я тотчас же обо всем, что ни есть в тебе, знаю, и за то тебе жизнь отдать хочется на твою любовь, добрую волюшку, затем что сладко быть и рабыней тому, чье сердце нашла… да жизнь-то моя не моя, а чужая, и волюшка связана!

Сестрицу ж возьми, и сам будь мне брат, и меня в свое сердце прими, когда опять тоска, злая немочь нападет на меня; только сам сделай так, чтоб мне стыда не было к тебе приходить и с тобой долгую ночь, как теперь, просидеть.

Открыл ли мне сердце свое? Взял ли в разум, что я тебе говорила?. Голос ее замер в судорожном, страстном рыдании, грудь волновалась глубоко, и лицо вспыхнуло, как заря вечерняя. Тут голос его опять пресекся от волнения. Она все крепче, все теплее, горячее прижималась к. Он привстал с места и, уже не сдерживая себя более, разбитый, обессиленный восторгом, упал на колени. Рыдания судорожно, с болью прорвались наконец из груди его, и пробившийся прямо из сердца голос задрожал, как струна, от всей полноты неведомого восторга и блаженства.

Точно сон кругом меня; я верить в тебя не могу. Не укоряй меня… дай мне говорить, дай мне все, все сказать тебе!. Я долго хотел говорить… Кто ты, кто ты, радость моя?. Как ты нашла мое сердце? Расскажи мне, давно ли ты сестрица моя?. Был ли там тепел воздух, чисто ли небо было?. Была ль у тебя мать родная, и она ль тебя дитятей лелеяла, или, как я, одинокая, ты на жизнь оглянулась?

Скажи мне, всегда ль ты была такова? Скажи, что же мне отдать тебе за него, что мне отдать тебе за тебя? Скажи мне, любушка, свет мой, сестрица моя, скажи мне, чем же мне твое сердце нажить? Тут голос его снова иссяк, и он склонил голову. Но когда поднял глаза, то немой ужас оледенил его всего разом и волосы встали дыбом на голове.

Катерина сидела бледная как полотно. Она неподвижно смотрела в воздух, губы ее были сини, как у мертвой, и глаза заволоклись немой, мучительной мукой. Она медленно привстала, ступила два шага и с пронзительным воплем упала пред образом… Отрывистые несвязные слова вырывались из груди. Ордынов, весь потрясенный страхом, поднял ее и донес до своей кровати; он стоял над нею не помня.

Спустя минуту она открыла глаза, приподнялась на постели, осмотрелась кругом и схватила его руку. Она привлекла его к себе, силилась что-то прошептать все еще бледными губами, но голос все еще изменял.

Наконец она разразилась градом слез; горячие капли жгли похолодевшую руку Ордынова. Она силилась еще что-то проговорить, но окостенелый язык ее не мог произнести ни одного слова. С отчаянием глядела она на Ордынова, не понимавшего. Он нагнулся к ней ближе и вслушивался… Наконец он услышал, как она прошептала явственно: Ордынов поднял голову и с диким изумлением взглянул на. Какая-то безобразная мысль мелькнула в уме. Катерина видела судорожное, болезненное сжатие его лица.

Я душу ему продала… Зачем, зачем об родной ты помянул? Бог тебе, бог тебе судья!. Через минуту она тихо заплакала; сердце Ордынова билось и ныло в смертной тоске. Он говорит, что я сделала смертный грех… Смотри, смотри… И она показывала ему книгу; Ордынов не заметил, откуда взялась. Он машинально взял ее, всю писанную, как древние раскольничьи книги, которые ему удавалось прежде видеть.

Но теперь он был не в силах смотреть и сосредоточить внимание свое на чем-нибудь другом. Книга выпала из рук. Он тихо обнимал Катерину, стараясь привести ее в разум. Я все боюсь… Полно, полно тебе меня мучить!.

Он все грозное, суровое такое читает!

Хозяйка (Достоевский)/Весь текст

Я не знаю, что, и понимаю не всякое слово; но меня берет страх, и когда я вслушиваюсь в его голос, то словно это не он говорит, а кто-то другой, недобрый, кого ничем не умягчишь, ничем не замолишь, и тяжело-тяжело станет на сердце, горит оно… Тяжелей, чем когда начиналась тоска!

Зачем же ты ходишь к нему? Иной раз я встаю в темную ночь и молюсь долго, по целым часам; часто и сон меня клонит; но страх будит, все будит меня, и мне все чудится тогда, что гроза кругом меня собирается, что худо мне будет, что разорвут и затерзают меня недобрые, что не замолить мне угодников и что не спасут они меня от лютого горя.

Вся душа разрывается, словно распаяться все тело хочет от слез… Тут я опять стану молиться, и молюсь, и молюсь до той поры, пока владычица не посмотрит на меня с иконы любовнее. Тогда я встаю и отхожу на сон, как убитая; иной раз и засну на полу, на коленях пред иконой.

Тогда, случится, он проснется, подзовет меня, начнет меня голубить, ласкать, утешать, и тогда уж мне и легче становится, и приди хоть какая беда, я уж с ним не боюсь. Она смотрела на него, как приговоренная к смерти, не чая помилования. Я родную мать загубила!. Ордынов безмолвно обнял. Она трепетно прижалась к. Он чувствовал, как судорожная дрожь пробегала по всему ее телу, и, казалось, душа ее расставалась с телом. Это давно уже было, очень давно, я и не помню когда, а все как будто вчера передо мною, словно сон вчерашний, что сосал мне сердце всю ночь.

Тоска надвое время длиннит. Кровь его волновалась, заливала сердце и путала мысли. Злой старик его сна в это верил Ордынов был въявь перед. Мы с матушкой сидели одни, я дремала, она об чем-то грустила и горько плакала… да, я знала о чем! Она только что хворала, была бледна и все говорила мне, чтоб я ей саван готовила…. Вдруг слышен в полночь стук у ворот; я вскочила, кровь залила мне сердце; матушка вскрикнула… я не взглянула на нее, я боялась, взяла фонарь, пошла сама отпирать ворота… Это был он!

Мне стало страшно, затем что мне всегда страшно было, как он приходил, и с самого детства так было, как только память во мне родилась! У него тогда еще не было белого волоса; борода его была как смоль черна, глаза горели, словно угли, и ни разу до той поры он ласково на меня не взглянул.

Я шла, а он все стоит. Мы уж в светелку всходим. Он был весь мокрый, издрогший: Мать умела, Я не понимала ни слова. Другой раз, как он приходил, меня отсылали; а теперь мать родному детищу слова сказать не посмела. Нечистый купил мою душу, и я, сама себе хвалясь, смотрела на матушку. Вижу, на меня смотрят, обо мне говорят; она стала плакать; вижу, он за нож хватается, а уж не один раз, с недавнего времени, он при мне за нож хватался, когда с матерью.

Я встала и схватилась за его пояс, хотела у него нож его вырвать нечистый. Смотрю, сколько сил было видеть, снимает он пояс, засучивает руку, которой ударил меня, нож вынимает, мне дает: Я опять взяла фонарь его провожать, вместо матушки, которая, хоть больная сидела, а хотела за ним идти.

Дошли мы с ним до ворот: Вяжу, идет к себе за пазуху, вынимает коробок красный, сафьянный, задвижку отводит; смотрю: Я взяла, а ногой топтать не хотела, чести много не хотела давать, а взяла, как ехидна, не сказала ни слова на.

Родимая с минуту молчала, вся как платок бела, говорить со мной словно боится. Смотрю, у ней слезы выдавились, дух захватило. Помню, так горько, так горько сказала, словно всю душу выплакала. Я глаза подняла, хотела ей в ноги броситься, да вдруг окаянный подсказал: Ты же не дочь мне теперь, ты мне змея подколодная!

Ты детище мое проклятое! А между тем пять ден прошло. Вот ввечеру приезжает через пять ден батюшка, хмурый и грозный, да немочь-то дорогой сломила. Смотрю, рука у него подвязана; смекнула я, что дорогу ему враг его перешел; а враг тогда утомил его и немочь наслал на. Знала я тоже, кто его враг, все знала. С матушкой слова не молвил, про меня не спросил, всех людей созвал, завод остановить приказал и дом от худого глаза беречь.

Я почуяла сердцем в тот час, что дома у нас нездорово. Вот ждем, прошла ночь, тоже бурная, вьюжная, и тревога мне в душу запала.

Я тотчас узнала, кто в гости пожаловал, отворила окно и впустила его в светлицу свою одинокую. Шапки не снял, сел на лавку, запыхался, еле дух переводит, словно погоня. Я стала в угол и сама знаю, как вся побледнела.

Я вся дрожу, стучу зубом об зуб, а сердце словно железо каленое. Пошла, дверь ему отворила, впустила в дом, только на пороге через силу промолвила: Но вдруг она опять побледнела, и голос ее упал, задрожав тревожно и грустно.

Вдруг слышу крик, слышу, по двору люди до завода бегут, слышу говор: Я притаилась, из дома все убежали; осталась я с матушкой. Знала я, что она с жизнью расстается, третьи сутки на смертной постели лежит, знала я, окаянная дочь!

Вдруг слышу крик подле меня, слышу с завода люди бегут. Я в окно свесилась: Я припала на постель; жду, сама вся замерла и не знаю, чего и кого ждала; только тяжело у меня было в этот час.

Не помню, сколько ждала; помню, что меня вдруг всю колыхать начало, голове тяжело стало, глаза выедало дымом; и рада была я, что близка моя гибель! Вдруг, слышу кто-то меня за плеча подымает. Смотрю, сколько глядеть могу: Не отмолить мне этой ночи проклятой! Разве вместе будем молиться! А окно наше в сад выходило. Он схватил меня на могучие руки, обнял и выпрыгнул со мною вон из окна. Мы побежали с ним рука в руку, долго бежали. Смотрим, густой, темный лес.

Поцелуй меня, красная девица, на любовь да на вечное счастье! Бог наш нам помочь послал! Я села, прижалась к нему и забылась совсем у него на груди, словно сон какой нашел на меня, а как очнулась, вижу, стоим у широкой-широкой реки. Он слез, меня с лошади снял и пошел в тростник: Потом мы сели, он весла взял, и мигом стало нам берегов не видать. И когда стало нам берегов не видать, смотрю, он весла сложил и кругом, по всей воде, осмотрелся.

Здесь нас оглушила современная музыка, которую записывала масса телевизионщиков. А вокруг ажурного собора столько красивых зданий и жизни: Мы любуемся фронтонами старых домов, выходим на реку Schelde и видим замок — и всё это в пёстрой яркости красок и людского кипения.

Двое бельгийцев останавливаются около наших плакатов и рассказывают, как они ездили в Москву, а потом ведут нас что-нибудь выпить я по глупой скромности заказываю воду. Из-за моего английского разговор не углубляется, а скользит по поверхности.

Очередной раз жаль, и я срываюсь и уезжаю одна. Витя приезжает минут через В информационном пункте нам неожиданно подарили карту Бельгии я сказала, что мы хотим её посмотреть, но не можем купить. И ещё на нас информатор напустил журналиста. Его вопросы были просты, и я вполне ответила.

Около 4-х часов дня мы расстались с центром, переехали Schelde по туннелю и двинули к Зебрюгге, к морскому парому в Англию. К вечеру, попросив воды, свернули в лес и заночевали с быстрым костром на песчаной дорожке, с маленькой постирушкой. Хозяин леса увидел нас утром, когда костёр уже сварил нам кашу и кофе. Поняв, что мы собираемся уезжать, он больше вопросов не задавал. Мы же, выбравшись на дорогу, катили по ней до обеда.

Перед Зебрюгге нами заинтересовался велосипедист, заговорил, стал фотографировать на видеокамеру, а потом повёл к диспетчеру узнавать, как нам лучше добраться до Англии оказалось, что быстрее из Остенде. Ещё он напоил нас пивом, проводил до парома в Остенде, а на прощанье подарил килограмма два вкуснейших яблок.

Окутанные его вниманием, мы ощущали себя счастливыми. Даже моя текущая камера под его насосом так пристала к шине, что почти 20км из 30 до Остенде я ехала без подкачки. Josef van Hecke — так зовут того молодого учителя, отдыхавшего на море у сестры и захотевшего окружить нас своими заботами.

Он не знал, что я расстроена из-за велосипеда — последние километры, чтоб его не задерживать, я ехала на ободе. Глядя на свои часы забыв, что в Англии другой часовой поясмы собрались на выход, но, увидев вокруг море, пошли додрёмывать.

Долгий испытательный разговор на пропускном пункте. Я была рада, что понимаю вопросы и отвечала с удовольствием. Мы идём по перестраиваемой дороге Дувра, любуясь подсвеченными обрывами Дуврской крепости. Ехать не можем — задняя камера моего велосипеда пустая и ещё фонарей у нас. Остановиться решаем на клочке зелени под одним из домов.

Несмотря на непрерывные технические шумы порта, быстро отключаемся до 6-и утра. Утром Витя довольно быстро справляется с камерой обод выдержал и, несмотря на холодный ветер но ведь солнце! Потом мы выбираемся на основную дорогу, и я с ужасом вижу, что она двуполостная, без велодорожки и с жутким потоком тяжёлых машин.

Сжавшись в комок, еду по той дороге — нависающие громады действуют на психику угнетающе. Я не выдерживаю, рухаю на склон и воплю, что ненавижу дорогу. Наверное, в таком состоянии был наш Алёша, когда после Мюнхена он завалился в траву и сказал, что дальше не поедет. Но я-то через 10мин. В городе Canterbury красивый собор, а я сижу перед ним с чёрным лицом и мокрыми глазами, ничего не видя.

Как не странно, яблоко снимает заслон между мной и жизнью, и мне легчает, я иду смотреть убранство собора и даже что-то вижу. Дальше дорога не стала легче по рельефу, но скоро отделился мотовей, и тяжеловозы почти перестали висеть надо.

Ну, а к вечеру, когда наша дорога выкатила на мотовей с тремя полосами и широкой боковой полосой, я почувствовала такую радость, что ветер засвистел у нас в ушах уже от скорости. До Большого Лондона не доехали. Уснули в кустах у небольшого посёлка при госпитале. А утром дама с собачкой презрительно посмотрела на нас, и я долго осознавала, за. Мне потом объяснили, что не положено женщине моих лет так путешествовать. Легко и быстро доезжаем до Большого Лондона, удивляемся его бедности, школьникам в белых рубашках и галстуках, бегающим за мячом, машинным пробкам.

У моста через Темзу поднимаю карту Лондона и с нею поднимаемся на мост. И вот тут только по-настоящему осознаём, что мы в Англии, в Лондоне. Витина мечта увидеть Англию хоть глазком уже осуществилась. Третий тоже не знал, но зашёл в будочку, и будочник по телефону узнал, где находится нужная нам улица.

Человек радостно указал нам её на карте, а затем, вернувшись, подарил 10 фунтов на память о Лондоне. Чуть поплутав, добрались до Euliston st. Негр, который нас довёл, а потом принёс кофе, учился когда-то в Киеве. Ну, конечно, они не будут заниматься нашими проблемами.

Это понимали мы и раньше, но Витя надеялся, что они нас свяжут с людьми —организациями, которые б нашей работой заинтересовались. Приняли нас сочувственно или просто вежливо, даже один адрес в Брюсселе дали. Была ещё одна польза — дозвонились Тёме и сообщили о нашем приезде. И мы двинулись в Оксфорд. В какой-то момент увидели цифру: Утром проехали около 30км.

На выходе из Б. Лондона начался дождь и не закончился до Оксфорда, куда мы всё-таки доехали до ночи. Наш нечаянный спутник — француз попрощался и засквозил. А мы попытались позвонить Тёме, но не понимали, как это можно сделать через оператора. Потом, выяснив у встречного, где эта улица он даже карту из дома принёсдвинулись в центр. Ещё раз переспросив, докатили до Leckford st. Началась радость от встречи, купанье, немедленная стирка всего вплоть до красовок, первые разговоры, вкусная еда.

Сижу на диване, зашиваю дырки, участвую в разговорах, радуюсь устроенному быту и удовлетворённостью жизни Аси и Тёмы. Прочли Тёмины воспоминания о деде Володе — радость со слезами на глазах. Ходили с Асей на рынок. С Тёмой и видеокамерой прогулялись по Оксфорду. Потом, подхватив Асю у библиотеки, пошли покупать билеты для поездки в Шотландию.

Поскольку надо было делать остановку в Йорке и вписаться в дешёвые билеты, на их заказ ушло около двух часов. И всё равно, билеты были куплены на другой день по телефону. Богатые могут покупать билеты, не задумываясь, остальным приходится тратить время на расчёт вариантов. Вдвоём с Витей гуляем по Оксфорду. Он осваивает видеокамеру, чтоб увезти красоты старинного города с.

С большим удовольствием ходим по музею. В нём очень богатая экспозиция, недаром Великобритания — бывшая колониальная система. День знакомства с Лондоном. Он начался в 9час. Витя работал двумя фотоаппаратами и видеокамерой. Ещё он таскал рюкзак с нашей литературой, надеясь в конце дня разложить её в Гайд-парке, но не получилось. Мы пришли в Гайд-парк, когда на говорильном углу, стоя на стремянке, ораторствовал человек. Я не понимала, о чём он говорит, а публика посмеивалась.

Когда он кончил, все разошлись, и некому было слушать рассказ на русском языке о наших хозяйственниках. Чуда не произошло — Витя сильно огорчился. Вход в Tower дорогой, а обход ничего не стоит. В Вестминстерском аббатстве встретили Машу Арманд, сопровождавшую русского инженера из Шотландии в Лондон. Через 5 дней Маша уезжает в Россию — кончился её четырёхлетний срок обучения эвритмии. Её спутник - авиаинженер, собирающий русские самолёты для продажи и зарабатывающий на квартиру для своей семьи.

Лондон баловал наши глаза своими красотами, а мы впитывали их, всё больше уставая. Витя уехал на Тёмином велосипеде на дня, наметив круг для осмотра. А я целый день пролежала: Утром с Асей и Тёмой поехали в Лондон: Два больших музея бесплатные: Великобританское правительство может себе такое позволить.

В картинной галерее, правда, стоит урна для желающих поддержать музей. Красотища музейная меня окружила с первой минуты, и я, не спеша, благодарно впускала её в. Начало экспозиции годы — первые иконы. Первые ещё похожи на наши, точнее, на исходные, но очень быстро становятся неканоническими, всё более житейскими видно запрета писать по-своему не. Время здесь шло стремительно, были сильные изменения. Женщины Леонардо — зелёные красавицы с загадочными характерами, но никак не богини.

Очень интересно было рассматривать портрет А. Дюрера, сделанный его учеником. Есть зал Рембрандта с его портретами, два зала Рубенса, очень разного, 4 маленькие работы Брегелля-старшего вполне симпатичные люди на. Неизвестных мне художников существенно больше — тем интересней.

Нашла картину, копию которой Витины родители привезли из Польши после войны. По справке эта деревня в южной Голландии на реке Маас. Церковь ещё стоит, хотя шпиля нет с г. Очень приятно было встретиться с подлинником и порадоваться, что доставшаяся нам копия очень качественная. Приеду домой — поблагодарю копииста. Экспозиция кончается ым годом и потому в ней уместились импрессионисты во всех видах: А потом, перекусив, я пошла в портретную галерею. К сожалению, она закрывалась на час раньше, чем я ожидала, и мне немного быстро пришлось пройти по залам веков.

Остальные залы я смотрела не спеша, в удовольствие и королеву Викторию от королевы Анны теперь отличаю. Её величество Елизавета II, её дети принцесса Анна и принц Чарли, да и вообще короли и королевы смотрятся прекрасно.

Всё-таки это здорово — королевство. С не меньшим интересом я рассматривала портреты знатных и значимых людей. Прекрасное лицо у Фарадея, например. Потом я ходила по Лондону — досматривала. Сперва в Гайд-парк, где огромная статуя Атиллы, поставленная английскими женщинами. Недалеко скромно стоит Байрон. На набережной Темзы прибрежный парк Виктории весь в памятниках. Из известных мне - Бернс и Фарадей. Ещё я поднималась на мост Ватерлоо и рассматривала с него город и спешащих домой с работы англичан.

Прошлась опять мимо парламента и Вестминстерского аббатства. Парламентарии разъезжались, а около аббатства было уже пустынно. Дальше мой путь продолжался по Викторианской улице до вокзала Виктории, где я села в автобус до Оксфорда.

А Витя этот день вернулся уже в 11часов, проехав за вчерашний день и сегодняшнее утро или км. На западный берег он так и не выехал, зато увидел Стоунхендж — древнее святилище, связанное с культом солнца, около Солсбери.

Оно огромное, сооружённое из по кругу стоящих на узкой стороне тесаных плит, частично перекрытых горизонтальными плитами. Неторопливо ходим по маленькому и сейчас ещё городку. Шекспировский центр следит за своими объектами, собирает на каждом из них деньги. Мы вошли в церковь Троицы в ней оказался путеводитель на русскомгде похоронены Шекспир и его родственники, посмотрели на копии записей в церковной книге рождения и смерти Шекспира, на его бюст, сделанный в те стародавние времена, и на откидные стулья знати, каждое из которых украшено своей собственной резьбой, на витражное алтарное окно и вообще подышали воздухом старинной церкви.

Нам предлагалось открыть левую дверь, пройти в предел и тихо помолиться. Но до церкви мы дошли почти в конце прогулки. Сначала был памятник Шекспиру с четырьмя бронзовыми фигурами: Гамлет, леди Макбет, Фальстаф и принц Хем — неизвестный нам персонаж его произведений.

Потом были место его рождения, место смерти, дома его внучки и дочери, дом, где он мог учиться. Попутно дом матери Хорварда — основателя университета в Бостоне. Все дома старинные, на бревенчатой основе.

Наверное, такие дома и относятся к Елизаветинскому стилю. Особенно хорош дом матери Хорварда, с резьбой. Мы вспоминали о Шекспире, кто что знал, и очень захотелось его читать. Мне особенно захотелось прочесть хроники, которые я и не раскрывала, но ведь в них вся история Англии. До обратного автобуса оставалось 4 часа, и мы покатили к Warwick Castle смотреть этот древний замок.

Он в 8 милях от Стратфорда, в центре графства. Витя отказался идти внутрь за 6. О2гороженный парк дал нам возможность подойти к замку только в одном месте. И как раз в это время на башню вышли Ася с Темой, и мы перебросились словами.

А вечером мы смотрели видеокассету, и Ася через некоторое время после встречи сказала: Мне тоже было очень жаль. А мы походили по городку, под музыку Вивальди посмотрели кафедрал. Вернувшись в Стратфорд, мы ещё погуляли по нему, найдя новые красоты.

Мороженое съели и биг-маки в Макдональдсе. Полуторачасовая обратная дорога была такой же приятной как утренняя. Сельская Англия раскрывалась во всей красе лугов, овечьих выпасов, крутых узеньких дорог, деревень, их небольших церквей и крепких домов.

Потом тихий вечер дома с небольшим выплеском эмоций при объяснении Вити с Тёмой, почему мы поехали в Англию велосипедами, а не полетели самолётом, как хотел Тёма. Правда, часа два я проворочалась без сна. Чем мы занимались в этот оксфордский день, я почему-то не записала. Древность хорошо видна на схеме кафедрала: Времени на Йорк у нас оказалось много, и потому мы совсем не спешили. Витя даже попросился на башню, и они втроём туда поднялись, а я в это время слушала хор, который искусно, ангельскими голосами пел под орган.

Он был мало похож не православный, что естественно. Иногда женский голос читал молитвы, и часть визитёров замирала, внимая. Потом мы гуляли по старому городу, заходили во все церкви, поднимались на холм крепости подходили ко всем воротам. Город возобновил свои стены и по ним можно ходить. Вечером надо было искать место для палаток, а Тёма, оказывается, уже нашёл его с верхней площадки башни Минстера.

Место оказалось недалеко от ворот старого города, за стеной Витя назвал это место свалкой, хотя практически оно было чистым от мусора, а старые машины, расположенные к тому ж на приличном расстоянии, мусором назвать мне было трудно.

Мы поставили палатки, вскипятили чай и провели вечер в беседах. Утром Ася сказала, что спала хорошо, и ушло беспокойство, что ей наш туристский комфорт окажется большим дискомфортом. Нам предстояло сегодня больше полдня провести в Йорке, в котором мы вчера вроде бы всё посмотрели, не заходя, правда, в музеи. Ася с утра, как разведчица, пошла в один из музеев. Он оказался подпольным католическим монастырём в то время, когда кроме англиканской другие концессии были вне закона.

Ася сказала, что не жалеет о том, что побывала в нём, но нам туда не обязательно, и мы двинулись смотреть заречную часть Йорка. Зашли в одну из церквей, где нас сразу признали русскими за робость. Женщина — видимо член общины, готова была говорить с нами, заинтересовывать своей верой. Но где там… Мы потопали дальше, высматривая на Асиной карте объекты, которые мы ещё не видали. Увидели неожиданно могилу знаменитого конокрада, на которую показывают гиды из проезжающих автобусов. Ничего о нём не знаем.

Так потихоньку полдня и потекло. Именно помчал, так как скорость у Интерсети обалденная. Капли дождя не успевают скосить свой путь и чертят параллельные земле линии. И наконец, вкатываем в Эдинбург, выходим из вокзала и ахает — так красиво! Старый город на двух гребнях, на противоположных концах которых крутые подъёмы к замку и горе с памятниками, соответственно. Начинаем с площади Ватерлоо, с конного Веллингтона.

Такого мы уже видели. А вот памятник Вальтеру Скотту стоит в такой высоченной ажурной беседке, что невозможно не поверить в его значимость для Шотландии когда вернусь, обязательно найду его стихи.

Значимость его, по-видимому, усилилась за счёт того, что он вернул Шотландии её святыни: Мы видим ещё много памятников людям, которых не знаем за исключением путешественника Левинсона. Ну, кто такой Раздай? А в его честь два памятника. Солдатам бурской войны, офицерам той же войны — понятно. На высоченной колонне, на почти недоступной глазу высоте Henry Dundas — 40 лет бывший видным деятелем Шотландии.

Ещё выше поднят памятник Нельсону. Начали его воздвигать в г. На холме ещё есть монумент А. Линкольну и американцам —шотландцам по происхождению, погибшим в гражданскую войну. Наконец, налюбовавшись видами нагорного города и равнинного в сторону морямы спустились с холма и двинули в горы, где Тёма облюбовал ложбинку. Костёр, правда, не собрался, ужинали и завтракали с кока-колой. Ветер вот только… 24 июля, суббота. В 9 часов мы уже ходили по залитому солнцем двору королевского дворца от герба к гербу, от фонтана к решёткам ворот.

Рассмотрев снаружи здания, перестроенные во французском стиле XVIIв. Карлом II, мы начинаем подъём к замку. Улица старинная, повидавшая много событий, пережившая многих людей. Мы долго искали могилу Адама Смита. Доска же оказалась вмурованной в уличную стену со стороны двора, и показал нам её один из прихожан. Витя был счастлив почтить память родоначальника экономических свобод. Соседнее здание содержит в себе музей человеческой жизни Эдинбурга.

Я вечером в него ходила. Мне давно хотелось увидеть музей, рассказывающий от истории через жизни обыкновенных людей, а не царей-королей с их захватами и убийствами. Если б у меня был свободный английский, я могла бы много прочесть — услышать.

А так я только рассматривала человеческие фигуры, выполненные в полный рост: Забавно было смотреть на металлиста с крашенным петушиным гребнем.

Он, правда, молчит, а за остальных говорит магнитофонная плёнка. Но я ж не понимаю!. Есть стенд, посвящённый социалистам, да, настоящим — защитникам прав человека. Это у наших социалистов всё в изврат ушло. Но вернусь к утренней прогулке. Значит, идём мы по старинной улице и радуемся всему, что видим.

В какой-то момент спускаемся к вокзалу, чтоб сдать вещи 3 фунта вместо 1,5 в Англиии опять ползёт вверх. В замок соглашается пойти Витя, поверив, что билеты дешёвые оказалось 4 фунта. Замок многовитковый с прекрасными видами с многих точек спирали. Во все музеи мы сходили, со всех точек посмотрели на город и горы. Главный музей - королевских сокровищ Шотландии.

К нему ведёт длинный путь по узким проходам замка с коморками — окнами в историю. Например, Марию Стюарт короновали в её 9 месяцев, и она всю коронацию проплакала, её сына — в 13 мес. Как самороспускался парламент, как прятали сокровища и как вытащил их из сундука на королевских складах Вальтер Скотт и вернул их в Шотландию уже в устойчивое время единокоролевства по всему острову.

Ещё были всякие королевские покои, большой холл с оружием на стенах. Много военных музеев, есть и о поляках, формировавших здесь свою армию Крайова. Ну, и конечно, офицеры в красивых мундирах и головных уборах, их главные подвиги во всех войнах. И наконец, гауптвахта и тюрьма. В общем, насмотрелись до устали. Перекусили на газончике и двинули досматривать, что успеем.

Сперва был музей трёх шотландских писателей: Стивенсона, Скотта и Бернса в очень симпатичном доме. Ничего особенного, но много хороших портретов и личных вещей. Потом, посидев в соборе с кружевной каменной вершиной в виде короны, послушав на его площади военного музыканта, выводившего на старинном духовом инструменте цепочку простых, но требующих глубокого выдоха мелодий, двинулись к музею Шотландии, куда я не пошла, предпочтя музей обыкновенных людей.

Вите в музее Шотландии стало скучно и он отправился в картинную галерею все музеи бесплатные. И хотя мало успел увидеть, но остался доволен. В середине его большущий концертный зал с прекрасной акустикой, создаваемой с помощью парусины, хитро натянутой.

На одном конце детская площадка с яркими каруселями и с трубой для спуска и много дорожек, чтоб подняться, а на другом — приватный милый домик. Взошли опять на смотровую площадку и попрощались с этим красивым городом. И закрутились колёса поезда, покатив нас обратно в Йорк. Нам там предстояла ещё одна ночёвка, а наутро ожидание встречи с Джеффом, по приглашению которого мы и приехали в Англию, а ребятам - поезд в Оксфорд. Во встречу с Джеффом я почти те верила. В Йорке, набрав воды в канистру, несём её на ту же стоянку.

Дождь, переждав наше чаепитие, довольно быстро загнал нас в палатки. И опять мы вошли в старый город. Не спеша подошли к музею автоматов. Тёма решает, что мы идём с ним вдвоём. Я ему очень благодарна, что он выбрал. Это было очень весёлое зрелище — так забавно двигались циркачи, что невозможно было оторвать от них глаз.

Потом, наверное, забавное зрелище представляла я сама, прыгающая одновременно с семилетним мальчиком вокруг большой игры, где нужно было перекидывать шарик с одной системы в другую. Я, правда, изредка прикасалась к ручкам, но очень переживала. Мальчик же делал своё дело сосредоточенно, без улыбок и довёл до конца.

Ну и так далее. И когда мы разгорячённые смехом вышли из этого музея и подошли к ожидающим нас у карусели Вите и Асе, то залезть на коняшку и проехать под музыку несколько кругов было для меня совсем. Две мечты осуществились разом. Тёма не спеша повторил свои съёмки он, оказывается, загубил свою йоркскую плёнку, засняв на неё Эдинбург. Потом посмотрели шествие ветеранов войны, ведомое молодыми солдатами, офицерами, музыкантами и священником.

Что за дату они отмечали, мы так и не поняли, но после молебна в саду Минстера у колоннады памяти они сделали круг вокруг Минстера. Шли шотландцы с незамерзающими коленками, выбрасываемыми из-под юбок, даже когда пятиминутный частый дождик, нанесённый сильным ветром, поливал их седые и лысые головы.

Женщины потом заботливо укрывали их плащами. А мы отправились в Макдональдс, где уютно и вкусно пообедали. А потом проводили ребят, помахали им, а сами пошли обратно. Досталось нам посмотреть-послушать уличного артиста-жонглёра. Он жонглировал словами так, что зрители покатывались. Перед самым приездом Джеффа я заслушалась ангельским голосом девушки, певшей обращённую к Богу песню может, молитву.

Джефф не только приехал, нашёл нас, но и не опоздал. Правда, потом мы долго искали его машину — забыл, где поставил. Но это было только смешно. Главное, сегодня Джефф повезёт нас к себе в Лидс. Мы проснулись на перине и под периной в большой комнате на втором этаже — хозяева уступили нам свою спальню. Мы рады были обеспечить для Кэрол, которая нас так хорошо вчера приняла, наше отсутствие, если ей так удобно.

Кэрол кормила нас ужином, состоящим из фасолевого супа, печёной картошки, рыбы, салата, в котором были огурцы, клубника, перец. Мы сидели в настоящей Dining room и вели беседы.

Джеффу приходилось дважды переводить — он успевал. Но, тем не менее, комната и машина у него. Очень милый молодой человек разговоры Джеффа о предполагаемом обмене их большого дома с участком на меленький, возможно связаны с необходимостью помогать деньгами детям.

К сожалению, в накуренной духоте под громкую однотипную музыку я быстро стала засыпать и с трудом боролась со сном. Разговор от шума как-то топтался, хотя пабы и предназначены для расслабления, но хоть о чём-то надо ж было разговаривать! Интересно, хотелось бы Вите в такой паб, если б мы жили в Англии? Джефф говорит, что если целый день работать дома, то вечером приятно заглянуть в такую пивнушку. Кэрол ушла утром после того как налила нам чая и разбудила Джеффа. Джефф появился, поулыбался и исчез надолго.

Возможно, он ждал молоко, а его принесли раньше, и мы слили себе в мюсли почти всё. Так и живём виноватыми перед. Потом неторопливый разговор вокруг Витиной проблемы-боли — так ли он работает-думает.

Естественно, что Джефф ответить не мог, но подарил книгу, которая, если её перевести, может дать ответы на многие Витины вопросы. На Витины сомнения, найдёт ли денег для перевода, Джефф сказал, что в своё время они сами переводили, если была в том необходимость. Так что багаж наш увеличился на толстую книгу.

Джефф повёз нас в центр и начал показ города с зала, где он слушает музыку. Круглый зал с розовыми колоннами построен век. Тогда, в Викторианское время во всех провинциальных городах строились такие залы. Каждый считает свой зал лучшим. Кэрол, в основном, ходит в театр, так что музыку на дешёвых местах Джефф слушает. В нём, действительно, ни грамма аристократизма, он из деревни. И отсюда жадность, как и у нас к городской культуре: Кэрол больше любит театр, общество таких же, как она, лёгких, бесконфликтных людей.

Но это не значит, что она пустой человек. Она преподаёт в школе важный предмет — историю. Составила факультативный учебник — историю Китая. Сейчас ей предложено написать про Ближний восток, но она собирается стать каким-то административным работником в школе и времени на книгу, скорее всего не останется. Всё сбиваюсь на Кэрол, хотя надо описывать, как мы с Джеффом гуляли по Лидсу, выходили на набережную их реки Эр.

Джефф рассказывал, что это был город текстильщиков, а теперь перестал быть таковым, хотя какие-то текстильные предприятия остались.

Но не могут они конкурировать с дальневосточными. И город перестроился — стал поставщиком финансово-юридических умов.

Есть в городе одно министерство, вывезенное из Лондона — трём тысячам дало работу и некоторое оживление городу. Есть большой старинный университет, где он работает. Мы гуляем по старинной, прибранной части города, вошедшего в историю Англии в 11в. Джон Баррон — мэр города гг — основатель мастерских массовой продукции, а значит, начинатель нынешнего благополучия.

Мы ходим по торговой части, любуемся перекрытыми галереями, даже едим суп в одной из. Ходим по яркому рынку, где покупаем две рыбины.

Городские власти и торговцы стараются украшать центр города, чтобы привлекать покупателей, которые повадились ездить в супермаркеты за город. Мы забегаем даже ненадолго в галерею, где оказались открытыми несколько залов хранители других залов обедалии смотрим выставку современного искусства, зал графики, начинающийся простенько!

Ещё мы заходим в частную библиотеку, членом которой Джефф является и платит ежегодно 40 фунтов за возможность посидеть в уютном кресле в окружении книжных полок. И наконец, к 4 часам мы поехали в университет. Джефф завёл нас в свой кабинет, где мы остались дожидаться Кэрол, и из окон которого были хорошо видны выпускники в мантиях, получающие сегодня свои дипломы. Джефф на церемонию не пошёл, сославшись на нас, но на самом деле он не любит эту церемонию - она ему кажется феодальным пережитком.

Вместе с Кэрол и Джеффом ещё походили по университету у него нарядный вход — двубашенный с острыми шпилями и распрощались с Кэрол. Джеф повёз нас в Йорк, покормил на дорогу и посадил на поезд. Мы очень благодарны ему и Кэрол за то, что они показали нам жизнь англичан. Без сложностей доехали до Оксфорда и около 11 вечера увидели наших ребят. Работы для нас им найти не удалось, но появилось предложение ехать автобусом до Льежа. Мы с Витей не верили, что сможем самостоятельно найти работу — в этом мы были единогласны.

Но ехать автобусом до Льежа Витя отказывался. О Витином нежелании ехать автобусом я узнала только утром. Мне почти не удавалось сдерживать слёзы от обиды непонимания самого близкого человека.

Так и собиралась в дорогу. Когда Витя смирился с автобусной поездкой, не зафиксировала. Но, наверное, после этого Ася сходила за билетами и в супермаркет за продуктами.

Чувствую себя виноватой, что не помогла ей — супермаркет довольно далеко от их дома. В таком же виде вечером они влезли в багажник автобуса, который повёз нас в Бельгию. А день мы провели в поочерёдных пробежках по музеям.

Витя даже умудрился забежать в три, а я была только в Британском музее, так как портретную и картинную галереи смотрела в прошлый свой приезд в Лондон. Все бесплатные музеи Лондона хороши, потому жаль, что у Вити было так мало на них времени. В Британском скульптуры и всякие нужные для жизни вещи, по которым можно проследить человеческий прогресс.

Богаты залы Ассирии, Египта, но особенно древней Греции. Меня поразили эти громадные светлые залы, вдоль стен которых тянутся барельефы из Парфенона и стоят скульптуры. Наверное, чтоб не создалось впечатление, что англичане по частям перенесли в Лондон весь Парфенон, представлены большие фото, показывающие, сколько обвалившихся осколков валяется около ещё не до конца разрушенного здания.

Ещё я не утерпела и нашла залы с малыми греческими скульптурами, чтоб получить удовольствие от совершенства. Уехали мы в 7 часов вечера. Проблем с погрузкой велосипедов не было. Да, ещё не записала, что во время моего сидения на рюкзаках полицейский устроил проверку моих соседей — двух молодых людей — на наличие наркотиков. Он проверял все карманы брюк и курток, рюкзаки. Делал это спокойно, всё время что-то спрашивая. Молодой, красивый, спокойный полицейский занят борьбой с наркотиками, а я не знаю хорошо так бороться или.

Быстрый, с улыбкой просмотр наших паспортов, и мы, введённые в нутро парома, расползлись по нему, ища свободные кресла. Однако с кресел мы с Витей скоро сползли на пол, благо там было уже немало пассажиров, правда, в основном молодых, и до 3-х почти часов спали, кто как. Остенде проехали в темноте, Брюгге остался в стороне, в Брюсселе остановились в 6 часов утра. Непонятно, куда делись пассажиры до Льежа. Мы тоже вышли, собравшись зайти в Союз тред-юнионов.

Поскольку Витя собирал велосипеды один, то выехали только в 10час. Оказалось, к лучшему, так как нужный нам человек Sarah Ashwin приехала незадолго до. Она говорит по-русски, и мы прекрасно поговорили, оставили свои материалы, получили новые адреса, попили кофе и отправились осматривать город. Посидели, послушали музыку, порадовались удивительным скульптурам апостолов на столбах.

Потом отправились почтить бельгийских парламентёров, но войти туда не захотелось, а в королевский замок вошли с интересом и с удовольствием поглазели на королевскую роскошь: Из замка вышли на королевскую площадь, где кроме богатой церкви св. Мы независимо один от другого сделали два одинаковых круга и неожиданно оказались на улице, не использовав возможность до конца наполниться прекрасным и не увидев картину Брейгеля.

Зато недалеко от музеев, напротив Нотр-Дам, есть небольшой круглый парк во французском стиле, где по периметру стоят 50 бронзовых фигурок всяких разных ремесленников 16 века, а внутри скульптуры двух графов Эдмунде и Хорн — мучеников времени борьбы с Испанскими властителями и мраморные фигуры людей умственной работы того времени.

Знать, сидеть можно только на английских газонах. Толпу улыбающихся и фотографирующих туристов увидели мы около. Витя отметил, что толп туристов у дворца правосудия видно не. И наконец, мы проходим тем же переулком, каким шли 3 года назад с Сорокиными, мимо бронзовой лежащей фигуры, которую надо потрогать, чтобы вновь вернуться сюда, что я и сделала, как тогда, ни тогда, ни сейчас не веря в возможность новой встречи но один раз уже осуществилось.

Тогда площадь была пустынна — только две девчонки улеглись посередине и любовались её домами, да полицейский стоял около них и ждал, когда встанут. Множество туристов сейчас нам не мешает. Витя бегает по периметру площади, порой выдвигаясь за него, я же из неподвижного положения любуюсь изысканной столичной роскошью фасадов и крыш. Ну, вот и всё. Выходим с площади, меняем остатки бельгийских денег на доллары и начинаем велопуть домой.

Руки мои и тело напряжены, ведь я уже падала сегодня перед машиной, не сумев справиться с подаренным Тёмой велосипедом на узких шинах, нагруженным рюкзаком. Дорога всё время вверх, тяжело. Наш путь в Льеж через Лойвен.

Только въехав в Лойвен, узнали прочитали в подаренной книге о бельгийских городахчто здесь был открыт первый в Бельгии университет, обучающий молодых людей до сих пор. Хотя то, что мы нашли — уютное место для учёбы и жизни. Больше искать нет сил, вода уже булькает в Витином рюкзаке, просясь в канны, и мы найдя между ремонтной мастерской и усадьбой клочок густой зелени разводим костёр.

Дождь пошёл ночью, но для завтрака и ужина были разрывы обедали в пустой будке автобусной остановки. Фотоглаза что-то замечают, но мои глаза из-под капюшона видят в основном дорогу и струйки дождя. Был по дороге город, обозначивший себя как летний. В его костёле мы побывали, по римскому дворику походили, древние римские башни и стены Витя запечатлел. А в Льеж приехали около 6-и. Как ни странно, понимали друг друга. Витя подошел, и мы начали крутой спуск по узкой улице, где живут, наверное, итальянцы по надписям, по лицам, по бедностина дворцовую улицу к реставрируемому большому дворцу чьему?

От него спускаемся к театральной площади с памятником кому? На оставшуюся бельгийскую мелочь Витя покупает батон хлеба, и мы радостно переезжаем реку. Но повтора знака нашей дороги нет, расспрашиваем, встаём на нужный путь, но бодрый юноша, сбежавший с крыльца, уверенно объясняет, что надо возвращаться. Как же он был сконфужен, когда через 40 мин наших мытарств под проливным дождём! Ночевали в городе на зелёном пятачке около стадиона, где жгли выброшенные кем-то реечки.

Прощаемся с Бельгией в ожидании границы с Германией. Пограничный домик и здесь оказался в запустении. Не устаём этому радоваться. Но буквально в километре пришлось остановиться, так как забарахлил подшипник каретки, раскрутить которую без торцевого ключа невозможно.

По счастливой случайности остановились возле автомастерской, которая, правда, закрыта в субботнее утро, но есть указание, где живёт хозяин. Витя идёт туда — нет хозяина. Идёт дальше и натыкается на человека, у которого, правда, нет торцевых ключей, зато жена из С.

Поговорили с ней и ещё получил в подарок яблоки, куски пирога, шоколад и 20 марок на ремонт. После этого находится хозяин автомастерской, и проржавленные гайки после их смачивания специальной жидкостью поддаются раскрутке. В подшипнике, оказывается, достаточно подогнуть сепаратор и это счастье, так как запасного подшипника такого размера у нас нет, хотя везём запчастей на 10кг.

Но тут начинается новая морока. Два часа Витя пытается распутать цепь на моём Тёмином велосипеде — кажется, что вот-вот она сама выпрямится и уберёт ненужные две петли. И… только велосипедист, проезжающий мимо на таком же велосипеде, выводит ситуацию из замкнутого круга - он снимает одно из колёсиков механизма переброса цепи.

Ну, откуда Витя мог бы такое знать? Мы же никогда не имели многоскоростного велосипеда… В половине пятого мы, наконец, трогаемся с места. Отъехали мы в пригород Аахена и в безлюдном парке над городом заночевали, позволив себе костровую роскошь и горячую еду. Начало нашего пути совпало с началом пути местного немолодого человека, который аккуратно провёл нас наиболее удобным путём до места своего отворота. Ну, а мы двинулись на подъём, долгий, высокий.

Леонид Филатов - Про Федота-стрельца — Яндекс.Видео | прикол | Постила

Лёгкие велосипедисты обогнали. Нам понадобилось 2 минуты, чтоб вползти на перевал. Они уже пили чай и что-то сказали Вите, но он не понял. Моя попытка подъехать к ним кончилась падением перед машиной. После этого мы уселись недалеко и принялись жевать яблоки. Наверное, они подумали, что русские не захотели пообщаться, а у нас просто не получилось. Спуск был не сразу крутой, а пошёл по хребтику, и виды открывались в обе обжитые стороны прекрасные.

К обеду случился прокол, и Витя клеил и переставлял шины моих колёс, так как задний тормоз сильно подрал корд на боках и появились просветы. Наклеив на потрёпанную шину все кордовые прокладки, что у нас были, немного успокоились, но у меня возникла мечта - найти запасную шину.

В Кёльн мы въехали, как и на пути в Англию, в воскресенье, но вечером. У кофейных столиков нарядные туристы, новое голубое авто собрало около себя хвост завистников, а на площади перед собором как всегда полно артистов: В ДОМе шла служба и туристов далеко не пускали. Нам же достаточно было войти и посмотреть наверх, просто ещё раз увидеть убранство собора.

На моих глазах произошла дикая, на мой взгляд, сцена. Турист, пристав на одно колено, взвёл фотоаппарат и щёлкнул. Служитель в бордовой мантии кинулся к нему, схватил за объектив, пытаясь испортить кадр, что-то гневно закричал и замахал потом руками, чтобы уходили. Мне уходить не хотелось, я ещё постояла и увидела, как тот же служитель помогает выйти маме с коляской, открывая ей малую дверь, в то время как все выходили через вертушки.

Вот так многообразна жизнь. Мимо нас проехала та роскошная голубая машина и остановилась. Из неё неспешно вышла белоголовая дама в голубом. А спали мы в лесопарке между двух дорог, устроив в ямке костерок. Сегодня путь до обеда на Олпе. Нам досталось увидеть пребывающий в полном уходе замок Ehreshoven - у него даже ров аккуратно поддерживается. В обед устроили на речке баньку, а после обеда дорога повела нас вверх и стала настоящей горной — с серпантинами и видами. Брали воду для ужина в горной деревне, женщина, дававшая воду, очень боялась Витю.

Ночевали в сосновом лесу, костёр устроили на дороге. Один подъём до обеда, а потом большие спуски. На выезде из Кёльна, я нашла две покрышки для моего велосипеда. Они едут в Витином рюкзаке и мне спокойно, дорвётся работающая — заменим. В двенадцатом часу присели перекусить напротив одного дома. Нас заметили хозяева и предложили сделать это у них на кухне.

Мы пошли и начали погружаться в заботы о нас: И всё так просто, без показного гостеприимства. Недоеденное нам завернули с.

Больше того, Heinrich через несколько километров догнал нас на своей машине, чтобы отдать забытую нами кружку. Мы опешили, но предложение ещё за столом помочь хотя бы с колкой дров Heinrich увидел нас, когда рубил дрова перед домом Elfrieda и Heinrich не приняли. Тяжёлое дело — заготовка дров на зиму, но, возможно, Heinrich считает рубку полезным для себя занятием.

Или они напуганы запретами предоставлять работу иностранцам. А я всю дорогу до Марбурга жалела, что может, плохо объяснила, ведь не надо было платить деньги за рубку, просто хотелось ответить благодарностью за гостеприимство. Не знаю, написала ли из дома письмо с благодарностями или замоталась, и адрес остался невостребованным, - Л. И мы увидели старинный университетский город на горе с крепостью на вершине. Живописно размещённые старинные дома, маленькая рыночная площадь на склоне горы, большие церкви одна - из первых готическихстаринные университетские здания, на одном из которых доска нашему Михаилу Васильевичу Ломоносову — учился, а потом в России университет основал.

И цитата с призывом к знаниям на двух языках. Недалеко скульптура двух студентов — ну, совсем как Герцен и Огарёв. С другого склона мы ещё раз поглядели на Марбург и порадовались открытию его для. Перед очень крутым подъёмом разговорились с пожилым, но крепким немцем.

Оказалось, что он военнопленным был в России 4 года. Первый год был очень тяжёлым, а потом дороги строят. А мы ему сообщили, что люди с добром говорят о построенных немцами домах. Вечером нам предстояло увидеть Alsfeld.

Тихо было в его историческом центре, только двое занимали столик открытого кафе. Мощные деревянные конструкции чертили стены его солидных домов прямо и витиевато. На барабане древней раннеготической Вальпургиевой церкви св. Ночевали в приватном лесу, недалеко от дороги. Вечером на костёр не решились, готовили на спиртовке. Тихая музыка в центре, фонтан, неторопливые покупатели навеяли ощущение уютной жизни.

Чуть подальше развалины Доминиканского монастыря, вокруг которого парк и площадки для городского праздника. Проехали ещё два западногерманских городка и въехали на узкую дорогу, густо обсаженную старыми плодовыми деревьями.

Вот и началась бывшая Восточная Германия с её плохими дорогами. Не дымят высокие трубы, стоят производства и здесь и дальше — экологический запрет. Последние километры перед ночёвкой дорога была особенно плоха: Ночевали в еловых посадках недалеко от дороги. На ужин и завтрак было большое семейство белых грибов. Очень насыщенный день — 4 города: Eisenach, Gotha, Erfurt, Weimar. Eisenach был совсем утром, про дождике, поэтому мы не полезли смотреть крепость, а много времени провели в Георгиевской церкви, разбираясь в её истории, подробно представленной на витринах.

И Мартин Лютер 3 года учился в церковной школе. И были у него здесь друзья и наставники. Родился он в 17км отсюда, но… не по пути это. Мы находим дома, где жили семьи Бахов и Лютеров. Это нетрудно — оба ухожены и на виду. К ним подвозят туристов, которые, в отличие от нас, идут внутрь.

Особых достопримечательностей мы не увидели. Покрутились по Маркету — красивая площадь, пообедали, чем бог послал. Разговорились с туристами из Гамбурга, и мне пришлось отвечать на вопрос, по какому праву мы так долго путешествуем — месяц отпуска, а у нас второй идёт.

Пришлось с Витиной подачи врать, что ещё месяц — командировка в английский университет. Конечно, не имеем мы права так долго гулять. На следующий год отпуск должен быть короче. Erfurt встретил нас остатком своей древности — башней.